Napoli (napoli) wrote,
Napoli
napoli

Category:

Эволюция как процесс познания Другого

Сегодня в ленте прошёл постинг про объёмное восприятие, где человек внезапно "увидел" ехавшую впереди машину объёмно, а не как набор поверхностей, наклеенных на обычно не воспринимаемое нами обычно невидимое нечто. Такое "объёмное восприятие" ввиду его нестабильности и ненормативности для человека не смогло экстраполироваться обратно до поверхностей, чтобы доставить его сознанию, например номер спереди машины, однако сам факт такого чувствования Другого - для меня это признак, ростки человека будущего. Возможно, через несколько тысячелетий нормативным и единственно доступным людям восприятием будет именно глубокое чувствование, которое далее может развиться в само-идентификацию с другим на психическом уровне, как сейчас это происходит у отдельных практиков эзотерики в отдельные моменты озарений.

И сегодня же я читала "Степного волка" Гессе, где моё внимание привлёк пассаж о судье, который в такой же мистический момент осознаёт себя единым с сидящим перед ним преступником, но потом это чувство проходит и судья, восстановив свою отдельность от преступника, выносит ему смертный приговор.

Нас не должно удивлять, что такой сведущий и умный человек, как Гарри, считает себя «степным волком», сводя богатый и сложный строй своей жизни к столь простой, столь грубой, столь примитивной формуле. Способностью думать человек обладает лишь в небольшой мере, и даже самый духовный и самый образованный человек видит мир и себя самого всегда сквозь очки очень наивных, упрощающих, лживых формул — и особенно себя самого. Ведь это, видимо, врожденная потребность каждого человека, срабатывающая совершенно непроизвольно, — представлять себя самого неким единством. Какие бы частые и какие бы тяжелые удары ни терпела эта иллюзия, она оживает снова и снова.

Судья, который, сидя напротив убийцы и глядя ему в глаза, в какой-то миг слышит, как тот говорит его собственным (судьи) голосом, в какой-то миг находит в себе все порывы, задатки, возможности убийцы, — он в следующий же миг обретает цельность, становится снова судьей, уходит в панцирь своего мнимого «я», выполняет свой долг и приговаривает убийцу к смерти.

И если в особенно одаренных и тонко организованных человеческих душах забрезжит чувство их многосложности, если они, как всякий гений, прорвутся сквозь иллюзию единства личности, ощутят свою неоднозначность, ощутят себя клубком из множества «я», то стоит лишь им заикнуться об этом, как большинство их запрет, призовет на помощь науку, констатирует шизофрению и защитит человечество от необходимости внимать голосу правды из уст этих несчастных.

Однако зачем здесь тратить слова, зачем говорить вещи, которые всем, кто думает, известны и так, но говорить которые не принято? Значит, если кто-то осмеливается расширить мнимое единство своего «я» хотя бы до двойственности, то он уже почти гений, во всяком случае редкое и интересное исключение.

В действительности же любое «я», даже самое наивное, — это не единство, а многосложнейший мир, это маленькое звездное небо, хаос форм, ступеней и состояний, наследственности и возможностей. А что каждый в отдельности стремится смотреть на этот хаос как на единство и говорит о своем «я» как о чем-то простом, имеющем твердую форму, четко очерченном, то этот обман, привычный всякому человеку (даже самого высокого полета), есть, по-видимому, такая же необходимость, такое же требование жизни, как дыханье и пища.

Обман этот основан на простой метафоре. Тело каждого человека цельно, душа — нет.

Поэзия тоже, даже самая изощренная, по традиции всегда оперирует мнимоцельными, мнимоедиными персонажами. В поэзии, существовавшей до сих пор, специалисты и знатоки ценят выше всего драму, и по праву, ибо она дает (или могла бы дать) наибольшую возможность изобразить «я» как некое множество — если бы не грубая подтасовка, выдающая каждый отдельный персонаж драмы за нечто единое, поскольку он пребывает в непреложно уникальной, цельной и замкнутой телесной оболочке.

Выше всего даже ценит наивная эстетика так называемую драму характеров, где каждое лицо выступает как некая четко обозначенная и обособленная цельность. Лишь смутно и постепенно возникает кое у кого догадка, что все это, может быть, дешевая, поверхностная эстетика, что мы заблуждаемся, применяя к нашим великим драматургам великолепные, но не органические для нас, а лишь навязанные нам понятия о прекрасном, понятия античности, которая, отправляясь всегда от зримого тела, собственно, и изобрела фикцию «я», фикцию лица.

В поэзии Древней Индии этого понятия совершенно не существует, герои индийского эпоса — не лица, а скопища лиц, ряды олицетворений. И в нашем современном мире тоже есть поэтические произведения, где под видом игры лиц и характеров предпринимается не вполне, может быть, осознанная автором попытка изобразить многообразие души. Кто хочет обнаружить это, должен решиться взглянуть на действующих лиц такого произведения не как на отдельные существа, а как на части, как на стороны, как на разные аспекты некоего высшего единства (если угодно, души писателя).

Кто посмотрит так, скажем, на «Фауста», для того Фауст, Мефистофель, Вагнер и все другие составят некое единство, некое сверхлицо, и лишь в этом высшем единстве, не в отдельных персонажах, есть какой-то намек на истинную сущность души. Когда Фауст произносит слова, знаменитые у школьных учителей и вызывающие трепет у восхищенного обывателя: «Ах, две души в моей живут груди.», он, Фауст, забывает Мефистофеля и множество других душ, которые тоже пребывают в его душе.

Да ведь и наш Степной волк полагает, что носит в своей груди две души (волка и человека), и находит, что уже этим грудь его пагубно стеснена. То-то и оно, что грудь, тело всегда единственны, а душ в них заключено не две, не пять, а несметное число; человек — луковица, состоящая из сотни кожиц, ткань, состоящая из множества нитей. Поняли и хорошо знали это древние азиаты, и буддийская йога открыла целую технику, чтобы разоблачить самообман личности. Забавна и разнообразна игра человечества: самообман, над разоблачением которого Индия билась тысячу лет, — это тот же самообман, на укрепление и усиление которого положил столько же сил Запад.


Чувствование Другого, видение Другого не как набор своих собственных желаний, ожиданий, проекций, для большинства людей недоступны. Мы уже не так сильно демонизируем Другого, как несколько веков назад, когда периодически объявляли козла отпущения и вырезали намеченную группу, или несколько тысячелетий назад - когда Другого просто убивали. Сейчас мы стараемся рассмотреть Другого. Замечаем, что у него, оказывается, при равных с нами правах может быть другой пол (если смотреть от лица преимущественно мужского антропоса известной нам истории), другой цвет кожи, другие интересы, другие сексуальные предпочтения, другие костюмы и праздники, другая еда, другие рисунки на коже и украшения, другие боги, и даже другой уровень интеллектуального развития и особенностей мировосприятия.

В надежде познать Другого, мы сливаемся с ним, рождая мужчин, чуть более женственных, чем мужчины, и женщин, чуть более мужественных; белых чуть более тёмных, и чёрных чуть более светлых; потомство, которое любит любить не только тех, кого любим любить мы, но и кто любит любить тех, кого любит любить Другой; потомство, которое примеряет на себя пол другого, предпочтения, вкусы, рисунки на коже, богов и одежду; потомство, которое смешивает в новые рецепты всё, что я и Другой когда-то считали собой, своей целостностью, единственной правдой мира, единственным доказательством существования Меня; потомство, которое смешивает меня и Другого, как корни новых растений в земле смешивают разложившиеся тела когда-то росших на ней предков, чтобы подпитать ими новые поколения.

Чем дальше отдалялась граница Вселенной от её центра, тем больше отдалялся для нас Другой, позволяя лучше его рассмотреть всё новыми и новыми средствами. Мы уже познавали другого физическим касанием, когда были клетками в Океане. Мы познавали его по его химическому следу, по его разложившейся оболочке в земле, на которой мы росли. Мы познавали его по температуре, по запаху и тому, каков он на вкус. Когда расстояние между нами стало непреодолимым, мы стали познавать его по слуху и затем по внешнему виду. Другой множил свои воплощения вокруг нас и пробуждал в нас глубинные импульсы разной силы и окраса, которые мы значительно позднее назвали эмоциями. Сейчас наш вид познаёт Другого через тот набор информации, который он в себе несёт и претворяет в жизнь - через то, что мы считаем добром и злом, через то, что нам нравится или претит в разной степени и с разными оттенками.

Но каждый акт познания Другого - это взгляд в зеркало на себя. Людям в их нынешнем состоянии дано прочувствовать, как познают Другого/Мир организмы от амёбы до обезьяны, только если они научатся погружаться в свою память от сперматозоида, который имеет единственный вектор вперёд, до 3-летнего возраста, когда каждая точка внутри и снаружи является потенциальным вектором, - период, который нам с нашими нынешними органами восприятия и познания Мира/Другого совсем недоступен до рождения и доступен в крайне ограниченном объёме после.

После пробуждённых в нас Другим эмоций и поставленной нам Другим информации, позволившей понять, что в нас божественный и дьявольский порядок, что добро и зло, что верно и не верно, что мы делаем своим или отторгаем, - следующий этап эволюции человеческого сознания, на мой взгляд, это развитие и обострение чувства бытия, присутствия, но не только внутри своего тела, но и вокруг себя, в том поле, которое нам доступно через органы восприятия. А значит это будет всё более обостряющееся восприятие Другого. Не обязательно другого человека. Поскольку весь окружающий мир - одно большое растущее тело, то любой объект, который не является органом моего тела, может быть познан в своём бытии.

Почему бытии? Потому что после многообразия проявлений информации, её силы, власти, валентности и потоков, - все они окрашивают в смыслы и замешивают коктейль наших эмоций, нашей психики, слой за слоем формируя нашу душу, - следующим уровнем я вижу деление воспринимаемого нами на сущее и несущее, на бытие и небытие, на твердь и бездну, на инь и ян, на землю и небо, на уже случившееся и потенциал, на прошлое и будущее, на присутствие времени и его отсутствие. Развитие квантовой физики является лишь симптомом одного большого процесса.

Но первым этапом построения этого этажа в антропосе будет именно новое ощущение присутствия Другого за пределами привычных органов восприятия. Это будет формирование нового органа, настроенного на иной спектр волн или на принципиально иной способ считывания информации.
Tags: мистицизм, философия
Subscribe

  • Маска

    С начала карантина я использовала только 4 маски. И то 2 из них мне насильно всучили на входе в магазин и на пересадке в метро. А 2 первых были из…

  • Знамение или ритуал?

    Когда смотришь видео этой итальянки в чёрном, танцующей на пустой площади на изображении городского герба, то думаешь - когда в наше время…

  • "Что случается с душой"

    Недавно в ленте прошёл необычайно красивый перевод песни-черновика Леонарда Коэна "Что случается в душой". От чтения мурашки идут по коже. Пошла я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments